Личная страница Нины Прибутковской
рассказы
о себе, любимой
телевидение
театр
рассказы
рассказики
гости

пишите письма
о себе, любимойтелевидениетеатррассказырассказикигости

Теория Чарльза Дарвина

Маша Варева первый раз в жизни попала в больницу.

— Это ненадолго! — присаживаясь на свежезастеленную кровать, объявила она в палате. — Лошадь, и та с передышками живет. У вас полы не протирали сегодня? Где у вас тряпки лежат?

— У нас! — фыркнули женщины, каждая в отдельности и все вместе возмущенно. — Разве это наше дело — полы протирать?

— Так ведь не хватает санитарного персонала...

— Мы здесь, девушка, не гуляем, а больные лежим. А если ты здоровая, так нечего больничную койку расходовать. Теория Чарльза Дарвина

Больничная койка "расходовалась" с трудом. День растягивался до величины недели, а ночь вмещала целые прожитые годы. Именно ночью из темноты выбирались мысли, окружали Машу, не уходили обратно в темноту, ждали чего-то. Думалось о детях: как они там, снег выпал в этом году раньше обычного, догадается ли Ольга Алешке калоши на ботинки надеть, да и закапризничает он еще, скинет. ОН-то отдал ли деньги Ольге? Не дай бог, вещи из дома таскает!

— Эх, господи! — переворачиваясь на спину, сетует Маша. — Ведь такой парень за мной ухаживал! Колей звали. Порядочный был, скромный, слова не скажет за весь вечер. Так нет, нужны мне были песни под гитару, ведь чем приворожил! — Она всплескивает руками, бьет ими по одеялу. — Песнями да весельем приворожил! Теперь уж вот как весело живу: детей одеть не во что. Расходиться мне с ним надо! — решает Маша. — Подам на алименты. Нечего мучить ни детей, ни себя!

Но тут же вспоминает, что два года назад летом он не пил. Работал тогда еще на заводе, отпуска у них с Машей совпали. Вот он и надумал всем вместе ехать рыбачить: "Я ведь рыбачил с отцом". Алешка обрадовался. Оля плечом повела: "Еще чего!" Но Маша ее уговорила, тут же они побежали палатку напрокат брать. Накупили круп всяких, макарон, консервов. Маша втайне бутылку "Столичной" припасла, мало ли что, если спросит! А ОН за все время не заикнулся об водке даже! Ехали на электричке, шли терпеливо за ним по лесу, пока не вышли к реке. Вокруг на берегу никого!

— Вот! — он остановился, наконец. — На этом месте мы с отцом в последний раз рыбалили. Эх, ребята! — потянулся освобожденными от вещей руками, закинул их за голову и затянул на весь берег: — В жизни ра-аз бы-ы-вает ва-а-сем-над-ца-а-ать лет!

— Ах, как хорошо тогда было! — вспоминает Маша. Она не видит в темноте своего лица. Лицо у Маши длинное, худое, с курносым широковатым носом. Она не видит глаз своих сейчас, а глаза становятся ласковыми, мечтательными. Глаза изменяют все в Машином лице. Морщины на лбу разглаживаются, скобки около рта исчезают — горестные скобки несчастливой, замученной женщины. Лицо становится девичьим, румянец появляется на желтовато-бледном лице.

Жаль, очень жаль, что теперь ночь и никто не видит помолодевшую Машу, и сама она себя не видит. Утром пришел проведать Машу брат. Сказал коротко:

— Посмотри, на кого ты похожа.

Маша дома-то второпях и не успевала рассматривать себя в зеркале, а тут взглянула и не поверила. Вроде раньше она другая была. Провела пальцами по лицу, взглянула на руки:

— Руки-то! Руки! Ой, какие худые! И синяки! Синяки от последнего "разговора" остались.

— Дура ты! — произнес брат с чувством. — До больницы себя довела! На таких, как ты, поле пашут и воду возят. Выйдешь отсюдова, первым делом гони ЕГО взашей, чтобы духу его в твоей жизни не было!

— Куда ж ему! — безнадежно сказала Маша, прикасаясь к синякам. — Кому он нужен?

— Дура ты! — еще более прочувствованно сказал брат. — Какое тебе дело до него?

— Так ведь пятнадцать лет вместе прожили, свой он мне, вроде как родственник.

— Чего же он тебя лупцует, этот родственник? И я родственник, и он, значит, родственник? Нет сил у меня с тобой разговаривать. — Брат махнул рукой. — Блаженная ты, Машка!

В палате кроме Маши лежали еще три женщины. Зинаида Ивановна — санитарный врач с повышенным гемоглобином — знала, кто из здешних докторов ничего не понимает в медицине, а заодно — кто с кем разведен. Нина Михайловна — ветеран болезни — советовала проверять каждое лекарство и рассказывала страшные истории о затерянных анализах и перепутанных лекарствах. У окна лежала Леночка Колосовская, у нее с завотделением была общая подруга, и завотделением улыбалась ей персональной улыбкой.

— Хорошо вам! — говорила с упреком Нина Михайловна Леночке Колосовской. — Со связями везде хорошо, и анализы вам делают без задержки. А я вот двенадцать лет болею, и ни одного знакомого врача.

— Конечно, это не решает кардинально что-либо, — Зинаида Ивановна, тяжело дыша, открывала очередную банку с вареньем. — Но в экстремальных случаях, когда нет лекарства или требуется консультация высококачественного специалиста — это имеет значение.

— Лечить-то всех надо! — гордо провозглашала Леночка Колосовская. — Все одинаковые, при условии, что всего всем хватает, но когда не всем — тут уже выживает сильнейший, да об этом каждый сейчас знает — теория Чарльза Дарвина.

Маша готова была уважать теорию Чарльза Дарвина, но словам Леночки удивлялась: а слабым-то что, разве не жить? Слабые-то что — хуже сильных? Значится (Маша ко всему прибавляла слово "значится"), значится, по теории этой ее невестка Клавка, с которой не только брат, с которой даже соседи связываться боятся, — она должна жить, а Маше — помирать?

— В запустении мы, — стонала Нина Михайловна, — завотделением ведет нашу палату, а где она? Нам студентку вместо себя посылает. (В больнице размещалась кафедра медицинского института.) Я уже пятый раз здесь лежу, кафедра, а в тумбочке тараканы, сестры уколы больно делают, мне по ночам плохо — дежурного врача не дозовешься.

Женщины из соседней палаты грозились пожаловаться главврачу:

— Привезли тяжелобольную и положили в общую палату, а это не по правилам — тяжелобольных нужно класть в отдельную палату.

— Заболевание крови! Заболевание крови! — шептали друг другу женщины.

Маша подошла взглянуть на тяжелобольную и ахнула: — Зоя!

Зоя и Маша выросли вместе в одной деревне. Когда расставались, обещали друг другу писать. Но Зоя завербовалась на север и так ни о чем Маше не написала. Потом, приезжая в деревню, Маша слышала, что Зоя с севера вернулась, мать похоронила, дочку воспитывает одна. Адреса точного Зоя в деревне не оставила, да на Машу и свои неурядицы вскоре навалились. Иногда вместе с деревенским житьем-бытьем встанет перед глазами и Зоино лицо. Но какая Зоя за эти годы стала — Маша даже не представляла. А теперь вдруг — тяжелобольная! Зоя, однако, узнала Машу. Не удивилась, спросила только, словно Маша должна была знать и ответить ей правильно:

— Как бы мне, Маша, хоть десяток годочков продержаться?

Ночью Маша заснула с трудом, а только заснула, ее разбудила Леночка Колосовская:

— Маша, проснись, Маша! Тебе ужасы снятся!

— Не ужасы это! — объснила Маша. — Мне дом мой в деревне снился. Пустой дом-то был!

— Ерунда какая! Микстуру Кватера выпей!

Маша вышла попросить микстуры успокоительной, медсестра, молоденькая девушка, спешила с уколом к Зое.

— Невозможно! — пожаловалась она Маше. — Все вены исколоты, вряд ли попаду.

— Она провела кулаком по иссохшей Зоиной руке, чтобы накачать вены: попробовала вену пальцами и еще раз потерла кулаком: — Вот здесь.

Зоя застонала, переворачиваясь со спины, Маша помогла ей, переложила подушки поудобнее, возвратилась в палату, села, стала плакать тихо:

— Что же это делается? Это значится, живешь себе, живешь, никому худого не делаешь, а помереть можешь в любой день?

Маше стало страшно не столько за себя, сколько за детей, и тут, ни с того, ни с сего, она захотела есть. Маша уже и забыла, когда она в последний раз хотела есть.

— Что же это? — окончательно перепугалась она, — может помираю?

Но голод подступил настолько сильно, что она открыла тумбочку и, стараясь не шелестеть пакетами, стала вынимать пирожки, яблоки — разную снедь, которую в больших количествах приносили ей женщины с работы.

— Ешь как следует! — наказывали они. — К тебе еще страхделегат придет, он принесет груши и урюк!

Принесенные гостинцы Маша старалась отдавать Ольге с Алешкой. Неужто фрукты уплетать, когда детям неизвестно что достается! И сейчас ела с оглядкой, выбирала, чего ребятишки не больно любят. Наелась, наконец, сложила недоеденное в тумбочку, а ухудшение не наступало! Тут она вспомнила, что Ольга Александровна обещала ей выписать таблеток для поправления аппетита.

— Подействовали таблетки! — обрадовалась Маша. — Не обманула Ольга Александровна! Теперь выздоравливать начну, а там, глядишь, и растолстею!

Маша благоговела перед полными женщинами, была уверена, что среди полных несчастливых нет, и мужья у них серьезные. Она опять вспомнила свою невестку Клавку. Та целыми днями может есть: то кашу сварит, а потом капусту квашеную поест, потом чай с вареньем, недолго потерпит и пироги печет, а там и щи сварятся.

— Это что же, и я каждый день так есть буду? — опять забеспокоилась Маша. — Так на меня и продуктов не напасешься! — И заснула в тревоге.

Утром, сразу после обхода, в палату стремительной походкой, красиво пружиня на длинных ногах, вошел молодой врач. За ним потянулась целая свита рослых плечистых студентов.

— Доцент пришел, — сообщила Зинаила Ивановна соседкам по палате. — У них тут через одного — доценты!

Процессия остановилась около Машиной кровати. Вперед выступил студент Димочка. Маша с ним познакомилась уже. Он три дня подряд к Маше приходил, внимательный очень: "Как себя чувствуете, где болит?" А Маша его расспрашивала, трудно ли на врача учиться да помогают ли чем родители.

— Больная! — затараторил Димочка. — Поступила в больницу с жалобами на головокружение, пониженное артериальное давление. Анализ на тромбоциты не совсем благополучен.

— Надо же, — растрогалась Маша. — Все про меня наизусть помнит!

Димочка продолжал рассказывать, а Маша умиляться, но доцент сделал Димочке замечание.

— Мало академичности, товарищи! — сказал доцент, и стальной взгляд его светлых глах скользнул на миг по Машиному лицу. — Вот вы говорите: синяки, а надо сказать: геморрагический синдром. Это же наука! — Правильно он говорит! — вмешалась Маша. — Синяки и есть! Синяки — от побоев, а не от науки. Я вам сейчас объясню про синяки: в семье у меня не все в порядке, муж выпивает, скандалит, ну и ... — Она не замечает, как плачет.

— Да, да! — торопливо соглашается доцент и объясняет дальше. Студенты кивают головами. Леночка Колосовская внимательно слушает объяснения доцента.

— Может, я от побоев и заболела! — рассуждает тихо Маша, голос дрожит от слез. — А у меня дети — один в первом классе, а другая — в восьмом.

Студенты ждут, пока Маша успокоится.

— Все, все будет в порядке, — говорит доцент, беглым движением жмет Маше руку и вновь повышает голос:

— Как вы ищете селезенку? Ну-с! Здесь важна метода!

И Маша внезапно чувствует доверие к нему, он ведь пообещал, он пожал ей руку. И надежду Маша чувствует, не может быть, чтобы не вылечилась она.

— Обратите внимание на нервную систему больной, — доцент снова обращается к студентам. — Что вы можете сказать по этому поводу?

Студенты мнутся, молчат. Один из них, зажатый в уголок, читает журнал.

— У больной подвижная нервная система, — говорит Димочка.

— Правильно! — доволен доцент. — У больной лабильная нервная система, и я бы сказал, что больная охотно идет на контакт.

— Я с людьми очень быстро схожусь, — подтверждает Маша. — И с соседями роднюсь. И кто со мной раньше работал, встречаются, всегда про здоровье спрашивают, и я про каждого, честное слово, про каждого помню.

— Пожалуйста, вытяните пальцы. — Маша вытягивает, растопыривает пальцы.

Оказывается, у нее тремор — крупноволновый. Обилие терминов угнетает Машу. Она опять начинает бояться.

— У меня вот сыпь, — она показывает на ногу.

— Петехиальная сыпь, признак заболевания крови.

Маша не знает, куда деваться от отчаяния: заболевание крови, такое же, как у Зои!

— И наконец, — с обаятельной улыбкой говорит доцент, — должны вам сделать пробный щипок. Проба является одним из методов обследования.

Маша с готовностью подставляет руку.

— Нуте-с, кто ущипнет? — приглашет доцент. — Нуте-с, вы не возражаете, если вот этот студент вас ущипнет? — Он в упор смотрит на студента, читающего "Юность", тот пожимает плечами и идет щипать Машу.

— Нет, нет! — недовольно говорит доцент, — неправильно, для этого нужно зажать поверхностный слой и ущипнуть вот так!

Маша страдальчески морщится, чувствуя "правильный" щипок доцента.

— Все будет хорошо, — еще раз говорит Маше доцент, склоняется над ней, пожимая руку. Маша заглядывает ему в глаза. Светлые глаза доцента стальным взглядом упираются в учеников:

— Ну, орлы, еще есть вопросы?

— Спасибо вам, ребята, — опуская рубашку и садясь на кровати, говорит Маша. — Вот буду выздоравливать, если вы мне этого желаете!

Доцент направляется к выходу. За ним, не теряя многозначительности в лице, следуют студенты. Через час на Машиной руке надулась громадная яйцевидной формы гематома. Соседки по палате покачали головами:

— Нечего из себя подопытное животное делать.

— Они же не нарочно, — оправдывалась Маша. Однако вместе с синяком, выпуклым и большим, как куриное яйцо, остался у Маши страх: вдруг у нее болезнь тяжелая!

Ночью бушевала нянька, пьяница Катерина. Катьку увольняли из больницы каждые две недели и каждые две недели принимали обратно: нянечек не хватало. Бывают пьяницы не злые, просто невыдержанные. У Катьки же красное лицо, маленькие глазки сверкают бешенством, на толстых губах ярким пятном размазана помада, губы ее вышлепывают только гадкие слова, которыми она кроет больных. Говорят, в Перми у Катьки хороший, непьющий муж и ребенок. Вечерами бродит она по палатам, выглядывает, нет ли чего вкусненького.

— Жрать меньше надо — болеть перестанете, — советует она больным, принимая угощение, и гогочет.

Больные отводят глаза от ее толстых гадких губ, но, зная о горестном положении с санитарным персоналом, молчат. Некоторые даже пытаются улыбнуться. Этой ночью Катька раскричалась, что не нанималась она сюда г.. возить, пущай родные за тяжелыми убирают. Маше не спалось, она вышла в коридор, наткнулась на Катерину, несущую судно.

— Давай, — сказала Маша, отнимая судно, — стерва пьяная. Вот сама сляжешь, кто ухаживать за тобой будет?

— А таких, как я, в больницы не ложут, — прохрипела в ответ разъяренная Катька. — Такие, как я, на улице подыхают.

— Уж прямо на улице, еще как на чистых простынях лежите, медикаментов сколько на вас, алкашей, переводят!

Выбежала из Зоиной палаты дежурная медсестра, побежала за врачом — Зоя умирала. Женщины вышли из палаты и тихо, боясь разбудить остальных, сидели, съежившись, на диване. Никто не разговаривал.

На следующее утро Маша не смогла встать. Ничего не болело, но свинцовая тяжесть разлилась в теле, перед глазами плавали черные мушки. Пришел к ней брат. Принес передачку хорошую:

— Вот тебе яблоки, вот гранат: ешь, для гемоглобину полезно, орехи тоже на кровь положительное влияние оказывают. САМ-то не приходил?

— Нет, — покачала головой Маша, — да и пускай не приходит, у меня к нему все равно отвращение. Болею я сильно, Вася. Завотделением говорит: все хорошо, все на поправку. А вчера студенты были — тяжелая болезнь, говорят. Вон, Зоя умерла сегодня ночью. Дочка в детский дом пойдет.

Брат затряс головой:

— Я, если что, Маш, честно тебе говорю: не перенесу. Для меня много слишком на этот год: и мать, и если еще ты ...

Они всплакнули оба.

— Слушай, Маша, — брат постучал ребром ладони по табуретке, — тут внимание хорошее требуется.

— Есть вроде бы внимание, — сказала Маша, — обход каждый день, девчонки с работы приходят, тащат всего, совестно даже перед ребятами моими: трескаю цельный день, аж за ушами трещит...

— Тут не такое внимание требуется. Тут, такое дело, подарок требуется. Все говорят, и соседи, и кто со мной работает: долго лежит твоя сестра, потому что без внимания.

Маша вспомнила: Леночка Колосовская на днях рассказывала, подтачивая ноготки пилочкой:

— А я все-таки сказала брату: позвони главврачу. Краску, стройматериалы они у тебя клянчат? Пусть и за сестрой твоей смотрят, как полагается.

— Да чего же я-то могу? Коробку конфет, что ли, купить?

— Не скупись, дело здоровья касается, здесь не меньше полста нужно на подарок.

— Нет, — покачала головой Маша, — я без подарка попробую, глупости все это...

В тихий час она встала с постели, посидела немного на кровати, чтобы унять сердцебиение, и побрела искать того самого доцента, который все точно знал про болезнь. А он шел ей навстречу, как всегда стремительно, и приветливо смотрел вдаль светлыми, словно из стали сделанными глазами.

— Можно вас на минуточку? — спросила Маша и застеснялась.

— Слушаю вас, — он замедлил движение, но не остановился. И Маша пошла рядом, на ходу объясняя:

— Вы меня смотрели, я в 414 лежу.

— Возможно, вполне возможно.

— Вы меня ущипнули, помните? У меня вот, — Маша завернула рукав халата.

— Вы попросите у сестры спирт и сделайте примочку, — посоветовал на ходу доцент. Коридор кончался, скоро лестница, а Маша так ничего и не смогла объяснить.

— Мне болеть никак нельзя, у меня мужа с работы уволили, пьет, понимаете?

— Да, — он остановился перед лестницей, — конечно нельзя болеть. Однако у вас есть лечащий врач, все претензии ему изложите. У нас очень внимательный персонал.

Его взгляд уже стремился вверх от Маши. Он похлопал ее по плечу и попружинил по коридору дальше. Маша вздохнула — разговор не получился — и побрела в палату.

Ночь. Матрац больничной койки провисает, наверное, пружины ослабли. В темноте женские тела кажутся светлеющими глыбами. Маша сидит на кровати, поджав колени к подбородку, и вспоминает: "Меня милый не целует, только обещается, а любвь без поцелуя строго воспрещается". Она видит себя на свадьбе брата: тоненько выводит частушку, часто-часто перестукивает маленькими каблучками по широким половицам, разводит руками, закидывает их за голову, водит круги по комнате. Друг брательника, приехавший из города, ласково смотрит на Машу, а Маша новую частушку ему в глаза поет: "Полюбить, так полюбить, паренька хорошего, а такого нечего, который дремлет с вечера". Сегодня днем брат долго сидел в коридоре, ждал, пока Маше сделают капельницу. Маша лежала бледная, брат перепугался.

— Крепкая у тебя болезнь, — сказал он. — Ишь, как засела. Ничего, вытурим ее, не дадим в тебе поселиться. Видишь ли, я тут с людьми посоветовался у себя на автобазе, и тесть мой неоднократно в лапу давал, все говорят. Прямо дают деньгами, сосем просто это делается — кладут в карман, засовывают со словами благодарности. И ниже пятисот тысяч сейчас люди не опускаются. Уровень жизни возрос. Ниже пятисот дашь — могут не взять, и тебе обидно, и людям обидно, они по мелочам не привыкшие размениваться. Так что пятьсот тысяч — это уже норма.

— Безобразие какое, Вася! — пришла в ужас Маша. — И когда это, с какого года за лечение деньги стали давать? Вроде бы раньше про такое и не слышали.

— А мы много с тобой про чего не слышали, — отмахнулся брат.

— Да где же я их возьму? У Ольги пальто зимнего нет. В восьмом классе девчонка, одевать нужно. Вот пойдет работать — будем деньги иметь!

— Ты еще доживи! — рассердился брат, — а то и не увидишь ни Ольгу, ни Алешку. Я тебе что — сюда басни петь пришел? Двое мы с тобой единокровные остались. Вот! — брат засунул руку во внутренний карман пиджака. — Клавке скажу: начальнику одолжил, выздоровеешь — подсоберешь.

— Отдам я, конечно, отдам, — засуетилась в благодарности Маша, — подработаю. Здоровье будет, так заработаю, не беспокойся.

Утром она вынула конверт из-под подушки. Оглянулась на женщин и с тщательной конспирацией, чтобы никто не видел, положила конверт в карман халата. "И чего затеяла?" — подумала про себя и оставила руку в кармане — словно прикрывая конверт.

— Что с вами? — спросила Ольга Александровна при обходе. — У вас тахикардия сильная и синяки под глазами. Дома что-нибудь не ладно? Вы не волнуйтесь, все будет в порядке.

— В порядке все будет, — ворчала про себя Маша, стараясь озлобиться, — даже не послушала, как надо, тык сюда, тык туда, все у них быстро, все они знают, тыкнул трубочкой раз и дальше побежал.

Озлобление действовало как тонизирующее лекарство. Нужно было идти. Наступал час, когда Ольга Александровна оставалась одна в своем кабинете.

— Ладно! — вздохнула в последний раз Маша. — Че же, надо идти, если заступиться некому. — И она решительно направилась к ординаторской.

— Маш! Хочешь девочку Зоину посмотреть? — окликнула ее медсестра. — Сейчас от Ольги Александровны выйдет, за справкой приходила. Жалко девочку.

— Как! Родственников никаких...

Девочка шла по коридору мелкими шажками. "Ей-то побаловаться не придется, — подумала Маша, — люди к чужим детям больше строгие,чем к своим". Она остановилась перед девочкой, сказала:

— Я твою маму знала. Если что нужно будет, приходи ко мне, Гагугеля, 103, квартира 10. Марья Владимировна я, мы всегда тебе рады будем. Придешь?

А то давай адрес запишу? Так запомнишь? Ну, мы тебя ждать будем. Она вздохнула и пошла к ординаторской, стараясь придать своим шагам большую размашистость — так, по Машиным представлениям, должны были ходить решительные, безбоязненные люди. Она подошла к ординаторской и уже протянула руку, чтобы толкнуть дверь, но как раз поняла, что не откроет дверь, как ее ни заставляй. Что скажет она, когда войдет? Как подаст этот конверт без надписи — ни тебе кому, ни тебе от кого?! А Ольга Александровна вдруг рукой карман прижмет — драться тогда не будешь. Да и вдруг оскроблением это считается? Тогда Ольга Александровна рассердится, белокурой головкой закачает. Этого не перенесет Маша, а потом ее еще за подкуп и посадить могут! Маша все еще стояла перед дверью, не решаясь ни открыть ее, ни уйти прочь. Вдруг за дверью послышались шаги. Маша испугалась, что дверь откроется и Ольга Александровна увидит ее. Она бросилась по коридору в обратную сторону, выбежала на лестницу и как могла быстро стала спускаться вниз — подальше от греха! Лестница привела ее в гардероб. В гардеробе одевалась девочка. Маша бросилась к ней и молча схватила ее за руку. Девочка застыла в изумлении.

— Конечно я не больно правильно живу! — сказала Маша. — И неученая я, и дети у меня к ругани привыкшие. Может, меня и уважать не за что! — Маша заплакала. — Но поперек души я никогда не жила! Никогда!

Девочка погладила Машу по плечу, скорее из вежливости, чем из сочувствия.

— Ладно! — Маша всхлипнула в последний раз, по-детски, вытерла глаза рукавом халата: — Мало ли с кем не бывает! Что же я держу-то тебя, тебе идти надо! Ты приходи к нам.

По материнской привычке застегнула верхнюю пуговицу на пальто у девочки.

— Ты чего это в демисезонном форсишь? Или болеть хочется?

— Маму в больницу увезли — купить не успели, — тихо ответила девочка.

— Да как же так! — ахнула Маша. — Холода пошли! — вдруг вспомнила и обрадовалась: — Прям счастье какое, при мне деньги есть! На-ко вот! Купи немедленно в "Детском мире" мы с Ольгой приглядывали, там были в клеточку красненькую, все размеры.

Она вынула коверт из кармана и протянула его девочке.

— Не надо! — попробовала та отказаться. — Мне же пенсию назначат, в детский дом обещали...

— Пока оформят да одежду выдадут, ты простудишься вся! Бери не обижай!

Девочка осторожно взяла конверт и аккуратно уложила его в карман пальтишка.

— Вот спасибо! — поблагодарила ее Маша.

Девочка посмотрела Маше вслед, не испытывая ничего, кроме равнодушия — на большее у нее не было сил. Маша медленно шла по лестнице, задыхалась, шаркала ногами и плакала, проклиная себя сразу за все: за болезнь, за судьбу, за доброту.

* * *

наверх
Copyright © 2000-2007 Н.Ю.Прибутковская
Created by GraphitPowered by TreeGraph