Личная страница Нины Прибутковской
рассказы
о себе, любимой
телевидение
театр
рассказы
рассказики
гости

пишите письма
о себе, любимойтелевидениетеатррассказырассказикигости

Дед Цырюльников

Дед Цырюльников для Славика — сильнее самого сильного разбойника, честнее самого правдивого человека, храбрее самого отважного смельчака и главнее любого министра, главнее даже самого Директора завода. Славик видит: на деда нападает ужаснейший разбойник, лицо до глаз завязано черным платком, на голове шляпа, ноги в черных сапогах, а за красным поясом — пистолеты. И в руках — пистолеты! Разбойник подходит к Деду, говорит ему "Ты" и ругается разбойничьими непростительными словами.

Дед Цырюльников— Я тебя сейчас грабить буду.

— Хе, — говорит Деда и прищуривает левый глаз. У Деда оба глаза рыжие и смотрят вприщурку, но левый глаз прищурен сильнее и поэтому глядит хитрее правого.

— А ну! — говорит Дед и чуть наклоняется вперед на своих коротких, как у таксы, ногах.

— А ну, — говорит Дед и ухватывает разбойника за рукав.

Разбойник, видит Славик, сразу уменьшается в размерах, как надувная игрушка, из которой выпустили воздух, и кричит:

— Ой-ей-ей, я больше не буду.

А Дед молчит и смеется одними рыжими глазами вприщурку.

Дед одевает на Славика пальто, кепочку прилаживает, сам одевается и при этом ругается с бабушкой, в чем выйти на улицу.

Дед не видит разницы между новым и старым пальто, любит темные рубашки в клетку, терпеть не может галстуков и шарфов, галстук его душит, а шарф не дает повернуться шее. Зимой Дед ходит в полурасстегнутом пальто и рубашку иногда расстегивает.

— Морж! — говорят люди, видя его оголенную грудь.

Дед смеется радостно, зажмуривает глаза, фыркает от смеха:

— Дельфин! Все вижу, все понимаю.

— Самый главный недостаток Деда, — вздыхает бабушка, — ему мало надо. От того, что он вырос в семье, где семеро детей, имел голодную юность и пережил войну — он так и не привык к нормальным человеческим условиям.

— Да ладно вам его оправдывать! — возмущается на бабушку Папа Славика. — Не один он курей пас!

Славик любит ходить с Дедом по Соцгороду. Дед держит Славика за руку, он боится, вдруг ребенка толкнут, вдруг выскочит машина на красный свет, вдруг потеряется ребенок?

Славик цепляется за ладонь Деда, в ладони Деда ладошка Славика умещается вся, даже если ее сложить кулачком. Дед рассказывает, как строился Соцгород, сначала строились щитки — щитковые бараки остались только за старой баней, потом — серые "Антоновские" дома, сам же Антонов живет в желтых "Антоновских", Дед и Славик встречают Бусыгина около заводского Дворца.

— Тебе приглашение на слет комсомольцев прислали? — спрашивает Бусыгин. Они долго говорят с Дедушкой о политике американского президента, о срыве месячного плана завода. Дедушка не может говорить просто так. Он должен доказывать. Дедушкина голова никогда не остается в покое, она горячится, волнуется дымчатыми кудрями — своенравная голова.

Славик с Дедушкой идут к тете Леле. Тетя Леля — бывшая сослуживица Деда. Она ослепла, а ее дети живут на разных концах города и им некогда за ней ухаживать.

— Потому что они знают, на свете есть дураки, — кивает на Деда бабушка.

Дед вынимает из кошелки кефир, хлеб, яички.

— У тебя есть на завтра суп?

— Почисть мне картошку, — просит тетя Леля, — а то в прошлый раз я, по-моему, наелась грязной.

— Ты помнишь Мариновича? — спрашивает Дед, пританцовывая у плиты, — Как, ты не помнишь Мариновича? Он до войны работал у Малева в ЦЗЛ.

Славик привык, что у бабушки, Дедушки, тети Лели и всех их друзей жизнь делится ровно на две части: до войны и после войны.

— Жена Мариновича рожала в тридцать девятом, как раз в тот год посадили Артемьева, он вышел после войны и работал в кузовном, а я в пятьдесят девятом работал в колесном у Бондаренко, Бондаренко как раз налаживал технологический контроль, брат Бондаренко усыновил испанца, а дочь Мариновича вышла за испанца замуж, так вот, я встретил Мариновича, и он мне сказал, что...

Тетя Леля слушает, подняв кверху лицо с невидящими глазами, кажется, что тетя Леля слушает глазами.

— Вот спасибо! — вздыхает тетя Леля. — Это лучше любого супа, когда ты можешь узнать, что творится в мире.

Звонок в дверь. Приходит брат Дедушки — Дед Шура. Дед Шура похож на Деда ртом и глазами, хотя глаза у дяди Шуры упрятаны под слоеные линзы очков.

Дед Шура идет с партийного собрания. Дед Шура не пропускает ни одного партийного собрания, потому что считает: как бы ни сложилась жизнь, а придут и спросят с коммунистов. Кто придет и когда спросит, дядя Шура не знает, но то, что коммунисты отвечают за все — в этом уверен. На партийном собрании обсуждали партийную тактику в новых условиях. Дед Шура вытаскивает блокнот и перессказывает присутствующим тезисы докладчиков, потом рассказывает о положении страны и международном положении, из-за политики Америки, из-за племянника Вовки, из-за грязи на улице Веденяпина.

Потом Деде Шура и Дедушка начинают спорить. Нет такой вещи на свете, из-за которой они бы не спорили. Они спорят из-за капусты, которую плохо хранят; из-за зерна, которое убирают невовремя; из-за правительства, и что пить сырые яйца натощак — вредно...

— Ужасный характер! — объявляет, наконец, Дед Шура, он старше и делает младшему брату замечание, Дед молчит, и смеется глазами, не сдавшись, но уважая старшинство.

Славик с Дедом идут домой. Дед опять рассказывает ему про завод, Соцгород и войну. Славик представляет себе веселые улицы Соцгорода темными и страдающими от бомб, Деда на крыше серого Антоновского дома, Дед падает ничком, когда взрываются фугаски. Славик видит вокзал, на который привезли Деда, чтобы отправить его на фронт, и товарищей его, дядю Сему Махлицкого, Володю Резова, они не вернулись из воздушного десанта, дядю Сему немцы расстреляли в воздухе, а Володю Резова долго мучили.

Славик видит тот вокзал, который стоял на месте нового, и усталые поезда, которые опять готовы повезти людей к тому месту, где огонь и падают с криками люди. Славик видит бабушку и других жен на вокзале, Деда с рюкзаком на спине, он прощается с бабушкой и, как всегда, ругается с ней, что одеть:

— Дуреха! Где я буду носить белую рубашку, думаешь, Гитлер пригласит меня на праздничный ужин?

И тут подъезжает машина — черная "эмка". Из нее выходит в кожаном пальто с портупеей и наганом Директор завода и кричит: "Не отправляйте поезд". Четкой военной походкой он подходит к Деду, кладет свои руки ему на плечи и говорит:

— Ты что, не понимаешь, что заводу нужны специалисты? Ты вчера родился и понимаешь только свое "хочу"?

И Дед садится в машину Директора, и Директор везет его обратно на завод, где вовсю делаются танки.

Бабушка говорит, что Дед — очень трудный человек и главная его трудность состоит в том, что он упертый в одну точку, и с этой точки его невозможно сдвинуть.

Славик видит Евгения Романовича, его квартиру — там богатства, как в замке Синей Бороды, и все наворованное.

Видит масло, сало у них на столе и вся семья объедается, а окна зашторены. А за окнами идет война, бомбят завод, и Дед худой и голодный следит за листовым железом для танков. А в редкие увольнительные часы с маленьким пакетиком под мышкой — пайком — спешит к своему отцу, тот умирает от старости и от войны.

Дед входит в квартиру Евгения Романовича, Евгений Романович из Лоева, как и Дед, потом их семьи переселялись в Крым, их отцы батрачили у одного кулака, Дед с Евгением Романовичем вместе учились в Харькове, вместе ходили разгружать вагоны по ночам и вместе приехали на автозавод.

— Ты помнишь этот пиджак? — спрашивает Дед у Евгения Романовича и рукой проводит по истертому вельветовому пиджаку. — Я ходил в нем летом, ходил в нем осенью, я ходил в нем зимой, потому что зимы в Харькове, ты знаешь, слава богу, мягкие. Теперь я ношу этот пиджак на работу, потому что у меня нет другого пиджака, и не только у меня нет пиджака. Идет война, людям нужны не пиджаки, а танки. А ты за отрез шевиота подписал вот это?!

Дальше начинается самое ужасное. Дед надвигается на Евгения Романовича, Евгений Романович пятится из коридора в комнату, наступает на ноги домочадцам, домочадцы кричат, машут руками. Дед подходит к горке с посудой и хрусталем и рукой разбивает стекло.

Рука алеет от крови, и вот этой окровавленной рукой он дает увесистую оплеуху Евгению Романовичу и говорит коротко:

— Я заявлять на тебя не пойду. Я тебя просто убью, если еще раз повторится такое. Как фашиста убью.

Бабушка до сих пор переживает, никогда ни разу никто из семьи Евгения Романовича с ней больше не поздоровался.

Зачем им здороваться? Если Евгений Романович — доктор наук и преподает в университете, с кем им здороваться — с женой натурального босяка или с самим босяком, который за всю свою жизнь заслужил 150 рублей пенсии?

Папа Славика тоже недоволен Дедом, хотя никогда об этом Славику не говорил, но Славик чувствует, и ему становится страшно, почему, он и сам не знает.

Лучше бы Дедушке не спорить с Папой! Спорит Дедушка, вернее, говорит в одиночку, а Папа мычит из вежливости, что-то вроде: "Да,да".

— Как ты расцениваешь события в Кампучии?

— А чего мне их расценивать? — отвечает Папа. — Все расценки по радио даны!

— Опять бои в Чечне! Взяли моду убивать живых людей! И все это вместо того, чтобы трудиться, никто не хочет трудиться! Если мы не будем трудиться, капиталисты нас без войны сожрут.

Славик рисует лошадь и слушает Деда.

— Сегодня умер марокканский король, — рассказывает Дед. Славик вставляет в зубы лошади желтый апельсин с черным ромбом "Марокко".

— У Марокканского короля было шестьдесят жен. — Славик рисует желтый Бусыгинский дом для жен короля. — В наше время, когда гудит под нашими ногами Ближний Восток и Балканы, этому подлецу, — Дед поднимает вверх третий палец, нанизывая подлеца на острие пальца, — этому подлецу позволяют преспокойно иметь шестьдесят жен. Не одну, не трех, а целых шестьдесят.

На лице Деда, как солнечные лучики сквозь тучи, высвечиваются добрым покоем полухитрые-полуцепкие рыжие глаза.

— Каждый вечер политчас, — говорит раздраженно Папа Маме и уходит в свою комнату.

— Газеты нужно прорабатывать, — учит Славика Дед. У Деда две Папки: "Актив" и "Пассив". "Актив" — то, что вырезано из газет за неделю, устаревший материал переходит в "Пассив". В "Пассиве" у Деда хранятся постановления и фотографии государственных деятелей различных стран. Славик так часто разглядывает "Пассив", что, появись любой из них на улицах Соцгорода, они с Дедом первые узнают, кто идет.

За спиной у Папы Дед с отчаянием крутит пальцем у виска: в международной обстановке ни сколечко не смыслит.

— Твой отец, — говорит Папа Маме, — типичный представитель поколения первых пятилеток. Тогда все однозначно понимали: либо север, либо юг, и никаких северо-западов.

Вот уже несколько дней Цырюльников с утра уходит из дома.

— Приходи скорее, — канючит Славик, — самолет склеивать надо.

Дед без споров одевает выходной костюм, сшитый всего шесть лет назад, в год рождения Славика, светлую рубашку, за это бабушка прощает ему шарф. Славик знает, Дед уходит на серьезные дела. Дед работает в комиссии по злоупотреблениям.

Папа однажды вечером крикнул на маму:

— Ни о чем я с ним говорить не буду! Рехнутый старик!

Дедушка вдруг прекратил политчасы. Сидит по вечерам с бабушкой в комнате, даже телевизор не выходит смотреть.

Однажды утром бабушка ругала Деда:

— Все знают, что ты принципиальный, но не все еще знают, что ты — ненормальный! Своего же зятя в тюрьму сажать! Комедиант! Никто тебе семью позорить не даст, не надейся!

— Ты дуреха, — сказад Дед. — Что ты путаешь дела семейные и государственные?

Он произнес слово "государственные" и посмотрел в потолок, как в небеса, и вдруг закрыл лицо руками:

— Мне проверить поручили, а я — обману?

— Ой-е-ей, — сказала бабушка, отсчитывая капли в стакан, — ой-е-ей, прямо луна упадет людям на голову оттого, что Цырюльников кого-то обманул.

— Бабушка! — закричал Славик, вбегая на кухню. — Не учи Деда обманывать!

Вечером, когда дождик мокрым холодом стучался в окна, и дома было еще более тепло оттого, что дождь никак не мог сюда забраться, Папа пришел с работы поздно, наткнулся в коридоре на велосипед, закричал: "А, черт, почему не на месте?" — потом долго разговаривал по телефону, потом вошел в комнату к Деду.

Вышел он из комнаты с дергающимся от злости лицом и крикнул:

— Ирина! Иди сюда, твой отец меня в тюрьму сажать будет.

Славик почувствовал себя закутанным в страх, как в одеяло.

Дед стоял на середине комнаты, как приговоренный к наказанию.

— Пойми, Валерий, — сказал Дед и наклонил голову с полуседыми кольцами. — Пойми, Валерий, я же не могу на то, что черное, сказать: "белое" и наоборот.

— От вас не требуется этих подвигов, — закричал Папа, — единственное, чего от вас требуется, не соваться, куда не просят...

— Вы подлецы, — сказал тихо Дед, — вы народ обкрадываете.

— Ах ты старый сапог, — завизжал Папа, и Славику показалось, он захлебнулся собственной слюной. Мама ухватила Папу за руки. Славик не поверил, что так бывает.

— От тебя на работе никак не могли избавиться, — завизжал Папа. -

Так ты дома издеваться?

— Папа! — закричала мама Славика. — Папа! Неужели это все от возраста идет, разве ты не понимаешь, на кого падает удар? Какой же ты Дедушка?

— Не смейте на него кричать, — запричитала бабушка.

Славик закрыл глаза, заткнул уши и стал быстро-быстро приговаривать:

— Крибле-крабле-бумс, крибле-крабле-бумс.

Как стукнули Деда по голове, он остановился, помолчал и жалостно посмотрел на бабушку.

— Это неправда, что меня с работы выгнали, — сказал он удивленно, так удивленно, будто бы сам себе не верил: слышал он такое или нет.

— Неправда, — с тихой гордостью повторил опять и ушел в свою комнату.

— Вот! — Дед вынес бережно на вытянутых руках алую тисненую золотыми буквами папку адреса. — Три медали за доблестный труд, и часы именные есть. — Он показывал все это, как служитель музея показывает ценные редчайшие экспонаты.

— Адрес! — истерично завопил Папа. — Медаль, адрес, уморил, такого добра у каждого завались. Слова одинаковые у всех, и случай, по которому вручают, а уж никак не в связи с деятельностью твоей героической.

Голова Деда затряслась, и он, как заезженная платинка, стал повторять: "Неправда, неправда, неправда".

Тут Славику показалось, что разбойник появился уже, напал и грабит Деда — отнимает у него самое главное.

Славик заплакал, закричал, затопал ногами и замолотил кулачками в грудь разбойника.

Все остальное доходит до Славика сквозь прозрачную толщу сна, Славик погружен в сон, он невесомо лежит во сне и слышит слова, упреки, слышит тишину, такую же тяжелую, как сон. Над кроватью его, над сном возникают лица: мамино лицо, испуганно-заплаканное, деловитое Папино, молчаливое жалкое — бабушкино лицо и рыжие глаза Деда. Глаза не смеются вприщурку, глаза болят вместе с головой Славика, от глаз Деда жарко, как от ватного одеяла, глаза появляются там, где кончается сознание, от боли изжарившееся, от тяжести изнывшее, потерянное от страха. Глаза Деда солнечными зайчиками играют на посветлевших стенах, играют в прятки с глазами Славика:

— Дед, ты где, где ты, Дед?

Все, что происходит, потом — уже не относится к жизни Славика. Чужого мальчика ведет за руку мама, чужому мальчику дают в руки сумку: "Донесешь до машины", другому мальчику говорит Папа: "Встрепенись, орел! Всю дорогу на верхней полке проедешь!" Чужой мальчик смотрит на чужие деревья и здания, которые плывут назад за окно поезда, чужой мальчик видит оставленную квартиру и Деда с бабушкой.

Он видит: Дед стучит кулаками в дверь Папиной пустой комнаты и кричит: "Мало того, что ты отнял деньги у государства, ты еще и своровал у меня внука!"

— Перестань! — говорит ему строго бабушка, берет его под руку, обнимает за плечо, водит по квартире. — Перестань, нельзя так себя распускать!

И пришло к Славику первое сентября. Солнце светило в другом городе и делало город своим. Славик с букетом и новеньким ранцем на спине стоит среди первоклассников перед крыльцом школы. Рядом с ним — мальчишка, веснушчатый, как из журнала "Ералаш".

Стоять смирно — трудно, и сосед, как бы невзначай, толкает локтем Славика. Славик, на всякий случай, мажет его букетом по уху. Они готовы сразиться, но маленькая первоклассница звонит в колокольчик, и директор на крыльце приглашает: "Добро пожаловать, дети!"

Маленькие колонны учеников трогаются с места.

— Как тебя зовут? — торопливо спрашивает веснушчатый.

— Славик, а тебя?

— Костик!

— Давай дружить?

— Давай. Только я тебя буду звать — Конопелкин.

— А я тебя — Ушастик!

Начиналась другая жизнь!

Славик распрощался с "Конопелкиным" и, подбрасывая на спине ранец, направился к дому.

За углом дома, прячась и выглядывая, приплясывала маленькая фигурка.

— Дед! — скорее понял, чем увидел Славик.

Дед не распрощался со своей старой привычкой курить исподтишка, рука деда юркнула в рукав кацавейки. Славик мочил слезами старую кацавейку деда, Дед молча гладил Славика по голове. Славик поднял голову и увидел глаза Деда, подслеповатые, с отекшими красными веками.

Славик взял руки Деда с синими трубочками вен и прижал их к груди.

— Поздравляю с торжественным днем! — сказал Дед глуховатым голосом и застегнул верхнюю пуговицу на пиджачке Славика. — Смотри, чтобы тебя не продуло. Жара еще хуже, чем мороз — можно обмануться!

— Вот! — он вынул из кармана маленький футлярчик, — мы с бабушкой надеемся, что ты сохранишь их на память о нас. Заводи в одно и то же время и остерегайся ударять, тогда они будут ходить четко.

— Дед! — наконец понял всю огромность свалившегося на него счастья Славик. — Сейчас пойдем домой. Мама испекла торт в честь моего Первого сентября. Не бойся, — он увидел растерянность на лице Деда, — Папы дома нет! Ты знаешь, Дед, он говорит: "Не было бы счастья, да несчастье помогло".

Ему очень нравится новая работа, и город нравится. Пойдем, Дед, пойдем!

Он тянул старичка за руку и не верил, что тот упирается.

— Пойдем, Дед, домой!

— Нет, малыш! — сказал Дед и опустил свою непокорную голову. — Ты вырастешь, поймешь, почему я не могу к вам идти. Не могу, понимаешь?

— Почему? — вскрикнул Славик.

— Потому что меня там никто не ждет! — ласково и твердо произнес Дед.

— И мама не ждет? — в вопросе Славика звучало больше надежды, чем ужаса.

— И мама!

У Славика похолодели руки.

— Хорошо, — сказал он гневно, поставил ранец на землю, сел на него. — Я тоже ТУДА не пойду! Меня тоже никто ТАМ не ждет! Я не уйду от тебя, Дед, не уйду теперь никогда, даже если меня будут трое милиционеров тащить.

Дед прищурил левый глаз:

— Купи-ка мне газетку, со вчерашнего дня в дороге — совсем не знаю, что на свете творится.

Он вынул маленький черный кошелек. Славик знал — это бабушкин.

Пальцем нащупал маленькую монетку:

— На вот, добеги до киоска.

Славик бежал с газетой от киоска. Ранец стоял на месте, а фигурка Деда поспешно обгоняла прохожих. Дед шел, как дрессированный Мишка в цирке, чуть наклонившись вперед и шаркая об асфальт ногами.

— Дед! — закричал Славик и метнулся за ним.

— Мальчик, разве можно так бегать?

Крик Славика ударился об яркий купол неба и разлетелся вдребезки тончайшими осколками плача, один из осколков задел плечи и голову убегающего Деда.

Славик бежал за Дедом, но Дед, ловко теряясь за прохожих, исчез вдруг, как будто бы и не стоял рядом со Славиком.

День гасил световые краски. Люди стремились попасть домой. В автобусах и магазинах наступал час пик.

На центральной аллее "Сада им. Первого Мая" стоял мальчик с маленькой коробочкой в руках и всхлипывал, не в силах плакать больше.

— Мальчик! — говорили взрослые, идущие по пути. — Мальчик, мы отведем тебя домой, потому что ты — потерялся.

Темнело. Парк пустел прохожими. Славик все стоял на центральной аллее и видел, как, шаркая ногами, старательно убегает от него Дед.

На ладони Славика в маленькой коробочке часовым механизмом тикало сердце Деда Цырюльникова.

* * *

наверх
Copyright © 2000-2007 Н.Ю.Прибутковская
Created by GraphitPowered by TreeGraph