Личная страница Нины Прибутковской
рассказы
о себе, любимой
телевидение
театр
рассказы
рассказики
гости

пишите письма
о себе, любимойтелевидениетеатррассказырассказикигости

Вечер дружбы

Володька волновался. Замучил метрдотеля.

Где компот для запивки? Какая, к черту, минералка? Он же просил навести компота! А это что, так положено, чтобы салфетки башенками? Да нет, оно ничего, красиво даже.

Потом к Лене пристал. Поуже цепочку не могла надеть? Ведь есть же как лента широкая, для кого, спрашивается, покупал? Платье так полагается — в обтяг? Да нет, он ничего, красиво даже.

Повернулся к зеркалам. Костюм, что надо. Может, бабочку надо было купить? Галстук какой-то глупый, да нет, ничего, красиво даже.

Раньше Володька работал бульдозеристом. Машину свою любил, как любят коня, но какая, к черту, любовь, если зарплату месяцами не платят?

Самое страшное — гостей не пригласишь.

Любил Володька гостей!..

Если никто в гости не приходит, жизнь становится слишком длинной. Он вырос в такой семье, где дверь только на ночь закрывалась. Нужно Володьке, чтобы рядом билось, рвалось из квартиры на улицу веселье, когда хочется плясать, дурачиться и таскать кого-нибудь на спине. Любил он угощать, и каждый раз просил жену:

— Лен! Ну ведь еще не все поставила, ну ведь у тебя еще есть, Лен!

Ничего он для гостей не жалел, трудиться был готов сколько угодно ради того, чтобы в доме на угощение хватало. Трудись, — не трудись, самим есть нечего.

А тут заглянули на Резниковский добрый огонек бывшие одноклассники — Петров с Любшиной. Они со школы друг за другом бегали, так и поженились, отец у Любшиной числился в больших начальниках, поэтому Володька совсем не удивился, когда у Петрова вдруг обнаружились ценные деловые качества.

Пришли, развоображались, а Володька — нищий! Тут, вдруг, Петров и говорит:

— Есть для тебя, Володька, работа, будешь торговать!

— Торговать не умею! — сокрушился Володька, — если бы умел!

— Много ты соображаешь, умею, не умею, — накинулась на него жена, — надо, так и будешь.

И стал Володька торговать зерном...

В общем, жизнь не подвела, ну и он ее, эту жизнь, нигде не подставил. И вот в честь нее, этой самой благожелательной к нему, Володьке Резникову, жизни, решил он, все тот же Володька Резников, организовать праздник для людей — вечер Дружбы!

Пусть друзья его старые и новые, забытые, или, как кому кажется, отсталые от него по деньгам, пусть они видят: Володька Резников был и остается человеком. Ведь, в сущности, среди крыс живем, и сами крысы с норами своими, со щелями. Да здравствует общность довольных людей!

Заказал, значит, Володька, банкетный зал в ресторане "Салют". Не то, чтобы самый крутой ресторан, но Володьке название понравилось, соответствующее назначению. Поговорил с администратором так, чтобы тот понял: человек к нему пришел солидный, с деньгами, отблагодарит, если будет за что. Ко всем заехал, но, не пройдя дальше порога, везде скромно и серьезно попросил быть в субботу в 18 часов вечера в ресторане "Салют". Он в дверях встречать будет.

— Что случилось-то? — Все удивляются и спрашивают: — Женишься по новой или день рождения?

— Вечер Дружбы, — достойно так отвечает Володька, — значит, жду!

Оркестру даны были указания начало церемонии отметить песней "День Победы". Все было в порядке, официанты бегали, нашпигованные улыбками.

— Вот, друзья! — встал над всеми Володька. — Где бы мы не скитались... это... короче... всех собрал, и правильно. Веселись, братва, потому что я всех вас люблю!

Петров встал, долго говорил, счастья желал, Петров имеет право желать, умел бы Володька лепить, бюст бы из Петрова вылепил — во весь рост и с фигурой Апполона.

С тостами замучились. Знал бы Володька, так для такого случая тамаду бы нанял. Пускай бы гостей веселил, денег не жалко!

Сначала за Володьку пили, — хохотали, что миллионером стал, потом за жену Лену выпили, за присутствующих, за отсутствующих, а потом не знали уже, за что пить. Начали просто так наливать и чокаться с кем поближе, шум поднялся, кто-то о работе спорил, кто, о чем кричал.

Володька сидел одиноким королем во главе стола, рязмягченный, красный от водки и духоты, сидел, раскинувшись всем телом на стуле, и улыбался назойливо обществу. Выглядел он с этой улыбкой странно, жалко даже, и все думали, — перепил!

Никому в голову не могла прийти мысль, что среди общего веселья, в толкотне и в пляске лиц и музыки, жестов, в длинной хмельной путанице, полной гама и суеты, может сесть человек одиноко и отгородиться от всех серьезным и тихим раздумьем.

Он думал, и мысли приходили к нему, как проплывали по небу облака, белые, неторопливые, ясные, расползались клочками и вновь соединялись в плывущую над ним думу. А думы были о разном: о смысле жизни, о сегодняшнем победном дне, об этой хитрой и обязательной науке жить, о себе самом. Он ушел в мысли, погрузился в них, как в сон, мягкий, немного грустный, надзидательный о чем-то простом и необъятном, величественном и неделимом, о том, что проплывает над нами звездами и луной каждыми вечерами, и как в звезды и в луну, в эти мысли не нужно вглядываться — слишком высоко и бесполезно. Никому это не нужно. Ведь если ты вдруг поймешь, в чем состоит смысл жизни, не будешь же ты переделывать жизнь заново?

Ему кричали: "Володька, чего не пьешь?!" А он кивал всем головой, кланялся и радовался за людей, которые могут так просто, ни за что, поесть, попить, повеселиться.

Молодец ты, Володька Резников, без бахвальства, молодец, если бы кто подсчитать мог, сколько нервов да сил израсходовано, но волю в кулак, сердце в бараний рог и вперед, только вперед, и не только ради денег! Жить для людей надо, вот как он сегодня! Петров — богатей, а удавится столько народу пригласить! Не понимает, что доброта людская в основе всего лежит. Хорошо деньги иметь. Людям давать можно!

И вот уже он встает, протягивает руки ко всем, кого видит и кричит протяжно, высоко, жалостно, как будто бы с просьбой заветной кричит, а не с радостью:

— Ребята! Верите вы мне, ребята? Я вас всех люблю! И вы — всех... любите, а?.. Ребята!..

— Ура! — кричали ему в ответ. — Володька, молоток!

Лена, торжественно сверкая глазами и драгоценностями, подошла и при всех долго и крепко целовала его в губы.

— Да вы все против него... — она не договорила, все опять зааплодировали.

Сквозь зыбкую пелену, делающую лица и фигуры чуть дрожащими, Володька увидел, как встает со своего места бывший его мастер Николаич. Хоть и называли его ребята солидно — Николаич, на самом деле был высоким пареньком с узенькими покатыми плечами, светлоглазый, в очках, резковатый в движениях и приказах.

"Оч-чень хорошо, — любовно подумал Володька, все еще пребывая в состоянии нездорового умиления, и чуть-чуть прослезился: — Николаич скажет, оч-чень хорошо".

— Я сначала не понял, чего-то нас Владимир сюда позвал, — говорил Николаич, по-местному окая, скороговоркой. Получалось: "СначалО не пОнял, чегО Владимир нас пОзвал". Когда Николаич говорил, то постоянно тыкал пальцем в переносицу, очки поддерживал — первый признак волнения, все знали.

— На вечер Дружбы, значит — это хОршо. Значит гОврить можно все, че думашь, кака дружба без искренсти?

— Конечно, Николаич, — медведем взревел Володька и, потянувшись через стол к мастеру, чуть не обмакнул пиджак в винегрет, кто-то во время тарелку отодвинул.

— Мы, Владимир, все ребята наши, — ребята закивали головой, — приглашам тебя вернуться на наш участок, парень ты хОрОш... дОбр... и ч-че это те вожжа пОд хвост ударила?

— Верно! — добавил Федька Самохин. — Кончай свою паразитическую жизнь и возвращайся к нам.

— Паразитическая жизнь? — У Володьки глаза свело. Видеть стал отчетливо, как после первой рюмки. Это его-то каторжная работа — паразитическая жизнь? Может, он ослышался?

— Ты, Федька, чего? — переспросил. — Ты чего-нибудь перепутал? Ты, может, не знаешь, как я все эти годы вкалывал? Думаешь, меньше, чем вы на участке? Да вы там пока чихнете, я уже горы ворочу!

И, желая все это забыть и поднять настроение гостей, Володька громко, для всех сказал:

— Радоваться вы за меня должны, что силы у меня есть, здоровье, и людей не забываю. Трудовой человек трудовому человеку — всегда брат!

И в это время оркестр грянул "Не сыпь мне соль на рану". Некстати чуть-чуть.

— Неужели ты не пОнимашь? — кричал Николаич ему с другого конца стола. — Что все тОргвать не мОгут? Нечем тОргвать-то бут!

— Я же торгую, а не ворую, — оторопел Володька.

— А я дурак, что пью, — вскочил Николаич, — не буду я пить, раз ты не понимашь ни хрена!

— Вы можете, Геннадий Николаевич, и не пить. Здесь никого не принуждают, — Володька сохранял достоинство порядочного человека, но губы его толстенные уже дрожали от неслыханной обиды. Много обид повидал он за эти годы, но то были несправедливости, а от своих — обида!

Кто танцевать ходил в общий зал, кто анекдоты рассказывал, кто дополнительно наливал, никто спор не слушал.

Стал Володька с мужиками разбираться:

— Я, мужики, понимаю, сам через это прошел, когда вкалываешь, вкалываешь, а зарплату дядя получает. Я ведь пользу обществу приношу!

— Польза пользой, — закусывая, проговорил Туманов — экскаваторщик, — а наживаетесь вы на этой пользе до чертиков.

— Завидно? — вскипел Володька. — Завидно на деньги мои? Посчитать захотелось? А ты лучше мозоли мои посчитай!

— Праильно он гОврит, — возник ненавистный уже Николич. — На чем наживаетесь-ТА, На недОстатках наших, на нашем житье. В войну так на людских несчастьях богатство строили.

Плохо тут Володьке стало. Бессмысленной вся жизнь показалась. Когда люди за добро твое такими вот словами платят. За что обозлились? Ведь не волки же...

— Я тебя, Николаич, тоже пристроить хотел, — горько так сказал Володька, исходя обидой. — При твоем уме, да знаниях...

— Я при свОем уме да знаниях на государство работать буду, — протирая очки, ответил Николаич.

У Володьки от возмущения темно в глазах стало.

— Это я против? — заорал он. — Я что? Своровал? Я своим горбом. Да я же работаю, гнида ты такая!.. Я что, на американцев работаю?

Вечер дружбыС этими словами он схватил мастера за лацканы пиджака, резко схватил, рванул даже... Выпимши был, да и обидно стало. Он к ним с добротой своей шел, с полнейшей и щедрой добротой, а они чем отплатили?

— Ты Николича не трожь, — загудели мужики.

Витька Калачев — сварщик, маленький такой, шустрый в скандалах мужичок, заорал:

— Отвали, хапуга!

Тогда Володька, как осами изжаленный медведь взревел, развернулся и медленно, вслепую двинулся вперед на Витьку. Витька испуганно пятился, хотел умотнуть.

Кто-то встал на дороге у Володьки, Володька смел его, как мешающий на пути стул. Витька пятился к стене, держась зачем-то рукой за глаз. Приговаривал:

— Ну ты чего? Ну чего я?

— У, — застонал Володька и, ухватив Витьку за плечи, тряхнул его так, что Витькина голова ударилась о стенку. Дико кричали вокруг: "Отнимите, убьет!"

На Володькиных локтях повисли мужики, его отталкивали от Витьки, а он в тупой беспомощной ярости хватался за Витьку, как за последнее свое спасение, пинался, выворачивался, расталкивал локтями, только бы удержать, только бы не выпустить из рук то, что было сейчас его правотой, его доказательством, только бы не отняли у него то, что можно подчинить своей воле, наказать, уничтожить.

Он бил Витьку головой о стену, стонал при этом, отталкивая Витьку от себя, и в каждый удар вкладывал и ревущую обиду свою, и мученическое наваждение мести, отчаяние и совсем мелкую, но горячую злость. И чем больше колошматил он Витьку, тем больше обиды и безвыходного страдания, стыда и великого страха выходило из его души с тем, чтобы обрушиться на Витькину голову, на головы всех, кто не хочет понять его, на головы, плечи, руки всех, кто против него.

Шумное застолье незаметно, легко, само собой перетекло в тяжелую злобную драку и вдруг оборвалось, как лихо смятая на гитаре песня, одним броском ладони по струнам.

Витька лежал перед всеми на полу, задрав к потолку голову, раскинув руки широко-широко, как будто приглашая всех присуствующих на пол к себе поваляться в удовольствие.

Все смотрели, но никто еще не понимал, что именно видит, поэтому в зале было тихо до неподвижности, каждый выпал из времени в пустоту страха. Но через несколько секунд послышались тихие восклицания, они становились громкими и частыми, и вот уже все гудело в ужасе, любопытстве и удивлении. Володька окаменел в горе. Согнувшись, сидел в углу у окна и на вопросы не отвечал, Лена ходила заплаканная, суетились гости, вызывали "скорую". Зав. рестораном, маленькая женщина с густо накрашенным лицом, кричала пронзительно:

— Все условия вам создали. А вы чем занимаетесь?!

В ресторан входила милиция.

— Несчастный случай! — доказывал Николаич.

— Что же? Сам он себя так разукрасил?

— Пьяный он, а пьяному море по хрен...

— Перепились вы тут все, сам черт вас не разберет!

— Ты к Витьке в больницу сходи, — подошли мужики.

Володька молчал, глядел в пол, а изнутри рвался протяжный крик, при котором рвут на себе рубашку и царапают грудь: А-а-а!...

Медленно плескаясь, стихла праздничная суета. Вперемежку с грязной посудой, объедками, сиротели оставленные на столе кушанья. Тихо стало, наконец. Все ушли. Закончился Вечер Дружбы.

— Это они от зависти! — сказала Лена, укладывая его спать.

— Конечно от зависти! — согласился Володька, и стал дремать, а коварная тоска тем временем заползла в его большое сильное тело и пробиралась теперь к самому сердцу.

* * *

наверх
Copyright © 2000-2007 Н.Ю.Прибутковская
Created by GraphitPowered by TreeGraph