Личная страница Нины Прибутковской
рассказы
о себе, любимой
телевидение
театр
рассказы
рассказики
гости

пишите письма
о себе, любимойтелевидениетеатррассказырассказикигости

Моя сестра — ненормальная

Моя сестра — ненормальная. Думаете, легко говорить такое про свою родную сестру? А если бы Ваша сестрица летела по жизни сплошным кувырком? Послушала бы я Вас с ба-аль-шим удовольствием!

Два раза в год на день рождения сестры и племянника я еду в глубь нашей области, к самой ее границе. Пять часов трясусь в загазованном львовском автобусе по городкам, которые кажутся мне полусонными, а люди в них — забытыми.

Выхожу на автостанциях, выкрашенных, как по команде, в единый желтый цвет, одинаково похожими на дурдома, с вонью из расхлыстанных туалетов, с пустыми грязными буфетами, с немыслимыми физиономиями алкашей, и наконец торжественно вкатываюсь в маленькую захламленную привокзальную площадь. На этой площади, где бумажки взлетают, словно опавшие листья, стоит женщина, до удивления похожая на меня. Те же карие глаза, но у нее с рыжинкой, тот же невысокий рост, при котором я умудряюсь выглядеть статной дамой, а она — вечной школьницей, те же самые жесты, только у меня плавные, как будто я не двигаю руками и ногами, а переливаю движения из плеч в талию, из бедер в ноги, а у нее внезапные, как у обезьянки.

Женщина, похожая на меня, беспокойно заглядывает в окна приближающегося автобуса, топчется у дверцы, привстает на цыпочки, пытаясь разглядеть меня в очереди, и наконец бросается ко мне на шею: "Родненькая моя!" И вот уже две женщины, похожие одна на другую, волочат за ручки нагруженную сумку, и говорят громче положенного, и смеются, как две развеселившиеся школьницы.

Городок, в котором живет сестрица — столица среди окружающих его маленьких городков, поселков и деревень. В этом Городе есть машиностроительный техникум, по здешним масштабам — целый университет. Сестра — своеобразная достопримечательность Города, хотя она преподает литературу как раз там, где в ней меньше всего нуждаются, в этом самом машиностроительном техникуме. Горожане считают, что лучше учителя литературы не найти по всему миру. Уважение просто назойливое. Невозможно пройти по городу, все лезут здороваться, а то еще зарядятся на полчаса рассказывать про свои неудачи! Не понимают люди, что жаловаться человеку, не наделенному властью, бесперспективно, это все равно, что посылать письмо без адреса или обращаться к Богу, который всех выслушивает и никому не в силах помочь. В техникуме на лекциях сестры все время сидит кто-нибудь из местных любителей литературы. С каждым годом я с удивлением замечаю, что любителей литературы в городе становится все больше. Город подозрительно проникнут всеобщей любовью к литературе. С одной стороны понятно: нет театра, по телевизору один мордобой, с другой стороны... Черт их знает, с другой стороны! Говорят, чем меньше город, тем больше в нем странных личностей.

Моя сестра - ненормальнаяСестра говорит и говорит, обобщает, дробит мысль на части, чтобы из каждого зерна вырастить новую, неожиданную идею. Она анализирует, читает тут же наизусть, причем не хрестоматийные куски, которые у всех на ушах, а что-то неизвестное, и прозу читает, и стихи. Когда она читает, я всегда вспоминаю про Стрепетову, в моем представлении, так читать могла только она.

Разложив из сумки гостинцы, я спешу на лекцию к сестре. Зачем? Не могу объяснить. Наверное, дает о себе знать болезнь, детская, давно залеченная болезнь восхищения перед Сестрой. Обостряется она только в этом Городе и совсем ненадолго. При таких обострениях удивительно себя чувствуешь, как в легком бреду, когда тебе является разом все, и ты всему рад, и ничего не успеваешь объяснить.

А вечером в ее убогой комнатушке, где между диваном и столом еле-еле пройдешь, чтобы не посадить синяка на бедре, и где все пространство занято, книгами, пыль от которых глотает Мальчик, — я нещадно втолковываю ей, как будто бы старшая я, а не она, что так жить нельзя, — бесполезно.

С утра до вечера у нее толкутся пришлые люди. Ночуют ученики, отбившиеся от родителей, пьют чай подруги, облезлые, как кошки, и такие же, как кошки — бездомные. Какие-то типы приходят за книгами — нашли библиотеку! Дверь бесполезно закрывать. И над всем этим столпотворением из прохожего народа, ежеминутных чаепитий и Мальчика с учебниками, над всем этим гвалтом, призраками витают маразматические идеи.

— Помнишь Чехова? — вдруг скажет сестрица, заправляясь очередным глотком дрянного чая. — О, матушка Русь! О, матушка, Русь, как еще много ты носишь на себе праздных и бесполезных! Как много на тебе, таких как я, многострадальная!,,, И все присутствующие коллективно закатывают глаза и делают синхронный глоток чая.

Меня, лично, тошнит от сладких высказываний Великих, которыми они пулялись в толпу, как нынешние мальчишки изъеденными жвачками, сами, при этом оставаясь в стороне. Сестра этого не понимает. На все вопросы она ищет ответы в книгах и получает, в результате, то, что имеет — ни больше, ни меньше. Интересно, в какой книге написано, что ребенка нужно растить без алиментов, весь город знает, кто ей должен!

Что толку от моих увещеваний? Думаете, до нее доходит? Когда уезжаю — плачет. А я после этих поездок неделю держу валидол под языком.

Моя сестра влюбилась!

Они познакомились в Москве на семинаре, и каждый вечер ходили в театр, были в консерватории.

— Дальше! — деловито следую я за событиями, которые в отработанной последовательности проходят через всякие такие знакомства.

— Что дальше? — не понимает она.

— Он тебе понравился как мужчина? Сильный мужик? Мы сестры, мы имеем право на разговоры без подтекста.

— Да нет, — отвечает сестра. — Этого я как раз не захотела, я просто счастлива была: встретила человека. Представляешь, живешь, живешь, сколько я уже прожила, и так страшно становится — вдруг никого не встретишь! А теперь вдруг легко сделалось, радостно: видела, встречала!

— Мало тебе надо, — осуждаю я. — Мелкие радости какие-то у тебя.

— Ну почему? — вздыхает сестрица — Я каждый день чему-нибудь радуюсь.

— Чему это?

— Просыпаюсь и радуюсь, что я есть, что сынуля есть, вы все. Потом на работу иду. Радуюсь, что работу люблю свою.

Это правильно, с этим я согласна, что угодно, кажется мне, готова делать, только не то, что я делаю. В этом смысле я тоже несчастный человек.

— Радуюсь книге хорошей, стихам, Блоку очень радуюсь.

— Ну?! — трясусь я опять в раздражении. — Радуешься? А то, что жизнь у тебя не сложилась? Это тебя не трогает? Сестра, можно сказать, всю жизнь из-за тебя не живет, как полагается. Ты мне всю жизнь отравляешь своими неудачами! Я ничему радоваться, как полагается, не могу? А ты — радуешься?

— Что значит, "сложилась, не сложилась"? А я вот за тебя все время переживаю.

— За меня?!

— Разве ты, умница, можешь быть счастлива с НИМ?

— Да он чудесный муж! Семьянин! Человек!

— Да — соглашается она. — Но тебе, должно быть, ужасно скучно с ним. Вспомни, у тебя в юности были такие стремления.

Это верно. В детстве я мечтала стать актрисой. А кто в детстве не мечтал?

Потом сочиняла стихи запоем... Когда Евтушенко приехал в наш город, я с пяти утра стояла напротив гостиницы, а потом бегала за ним повсюду, пока не скрылся в просвете облаков самолет. Мне ничего не надо было от Евтушенко, только удостовериться, что такие люди живут и ходят, следовательно, нужно удвоить и утроить свои творческие силы и удесятерить душевные качества, дабы соответствовать современникам.

Какое счастье, что восторженность, наивность, преданность — эти чувства тускнеют внутри нас, как жухнут краски на ковре. Конечно, не очень-то весело жить с потускневшими чувствами, но я знаю: так происходит у всех. Правда? Не одна я такая? Не у меня одной работа, где тебя съедают каждые полчаса, и каждые полчаса выплевывают обратно. Не у меня одной барин-муж, которому даже одежную щетку следует подавать на блюдечке с золотой каемочкой. Не у меня одной дети, которые делают вид, что не знают, кто их рожал и выхаживал после болезней, не у меня одной стареющие родители, которые с каждым годом читают нотации все дольше, а обижаются все чаще.

Иногда, когда меня здорово пихают в автобусе пассажиры или на работе сослуживцы, мне неудержимо хочется засесть за стихи. О чем точно писать - не знаю, но примерно о том, что у нас никто не виноват. Мы не умеем, нас не научили ценить то, что истинно ценно, потом мы уже не хотим, мы и так привыкли, а, в конце концов, пихаем душу, как бедняк желудок, — чем придется. Но представляю себе, как мой муж недоуменно рассматривает рифмы: "Тупость — глупость, хам — сам" — и давлю в себе желание сочинять и долго-долго ничего, кроме текущих дел — обыкновенных и бесхитростных, но требующих изворотливости и житейского таланта — не беспокоит меня.

На удивление мое, он стал писать довольно часто. Одну половину письма занимают красивые мысли и стихи, а другую — жалобы на что, что без сестрицы ему плохо живется. Он ей пишет: "Ты — необыкновенная! Ты талантливо воспринимаешь то, что окружает нас!"

Она ему подпевает в ответ: "Как радостно любить вообще!.. Я никогда в жизни не любила до конца, любила НЕСМОТРЯ, ВОПРЕКИ, ОТ ТОГО ЧТО..."

Он ей: "Я — один! Я в страшном одиночестве!"

Она ему: "Любой до конца честный человек кажется мне Великим, Великих мало, они, как звезды, в удалении и одиночестве".

Однако сестра пишет ему до востребования. Это мне не нравится.

— Может быть, он женат?

— У него нет семьи.

— Может быть, он больной в этом смысле?

— Как ты можешь?! Неужели ты не веришь, что у человека могут быть свои представления о женщине? На компромисс он идти никогда не мог, а встретить то, о чем мечтал, — пока не удалось!

— Но кто-то ему стирает и варит?

— Ты напрасно стараешься измерить его внутренний мир житейскими передрягами! Он один из тех, кто старается сделать нашу жизнь лучше!

— Да что ты говоришь? И как же ему это удается?

— Знаешь,— вдохновляется сестрица,- он сейчас работает над новым законопроектом.

— Каким законопроектом? Что? Ему поручили? Он — член правительства?!

— Нет! Он просто предлагает свои мысли по этому поводу. Составит, отнесет в инстанцию!

— Ну и что там?

— А там, если подойдет, возьмут на рассмотрение.

— А если не подойдет?

— Если не подойдет, вернут обратно.

— Ага! — Я сейчас к ней просто драться полезу.- Хорошее занятие.

— Он считает, что каждый должен принимать участие в управлении страной.

У меня уже нервы не выдерживают, я ору:

— Управление страной! Да он просто такой же ненормальный, как и ты!

Вдруг она звонит мне по телефону и каменным голосом говорит, что с НИМ случилось что-то ужасное, а если и не случилось, то может случиться в любую минуту, и она должна ехать к НЕМУ, не могу ли я побыть с племянником?

Гоняюсь по магазинам за продуктами, готовлю на неделю всей своей ораве, беру административный и приезжаю. Она укладывает вещи в сумку. Показывает письмо. Там стихи, разумеется: "Друг мой, я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль, то ли ветер свистит над пустым и безлюдным полем, то ль, как рощу в сентябрь, осыпает мозги алкоголь".

— Хорошие стихи!- хвалю я.

— Это же Есенин,- говорит она, в ужасе прижимая руки к груди.

— У вас Есенин — это пароль?

Она немеет от моего вопроса, как можно спрашивать, я что, нарочно делаю вид, будто не знаю? "Черный человек"- это фактически реквием Есенина. Он физически чувствовал свой конец!

— Хорошая интуиция была у Есенина, — соглашаюсь я.- Но Он, слава богу, не Есенин?!.

Она отрывается от сумки, садится на краешек дивана, глаза ее где-то за пределами комнаты, в районе горизонта, голос тверд:

— Человек не может воспользоваться этими строчками просто так! Это сигнал СОС! Это сигнал СОС, он послал его мне, а я столько дней не могу ему помочь!

Тут же она вскакивает и решительно закидывает в сумку вещи как попало.

На третий день после того, как уехала сестрица, утром в дверь позвонили длинным бесцеремонным звонком. Сестрица звонит деликатнее, знаю я и приготовилась съязвить что "так торопятся только знаете куда"? Но незнакомые люди стояли на площадке. В руке одной из женщин я увидела маленькую сумочку моей сестры.

— Аа!!! — крикнула я и пошатнулась.

— Извините, но ничего особенного не случилось!

Я так и не разобралась, за что они извиняются, за то, что ничего не случилось, или за то, что они пришли.

— Ей стало плохо, когда поезд уже подходил к В... и прямо с вокзала ее отвезли в больницу.

Я стонала всю дорогу, пока бежала к больнице. Страх перед случившимся, тревога за всех нас, жалость к сестре, ярость, обрывки детских воспоминаний, все слилось в единое страдание, которое усилилось, когда мне сказали: "Сердечный приступ".

— Да у нее сердце всю жизнь было здоровое!

— Сердце, дамочка, редко у кого всю жизнь бывает здоровым!

Я вошла в палату. Три женщины перебрасывались сведениями о жизни, лежа в халатах поверх одеял. На кровати у окна лежала моя сестрица, только маленький коричневый затылок виднелся из-под одеяла. Я подошла и тронула ее за плечо. Она повернула голову, и мне стало не по себе от ее измученно-добрых глаз.

— Ну-ну,- сказала я.- Главное, чтобы все мы были здоровы, знаешь, у некоторых бывают такие несчастья, не приведи господь!

— Да! — улыбнулась она в ответ и прижала мою руку к своей щеке.

Солнечный луч по-озорному прыгал на ее лицо, лицо становилось полупрозрачным от пронзительно-веселого освещения. Я посмотрела на тонко очерченные морщины на лице сестры и подумала, что нужно заранее морально готовить себя к старости, чтобы морщины не выглядели нелепо при детском выражении лица.

Она прилетела в Н-ск! Попала в центр города на набережную. Долго смотрела на памятник летчику — красивому здоровому человеку. Летчик стоял как будто бы не на пьедестале — на земле, упершись в землю ногами, голова его была чуть закинута назад, чтобы лучше рассмотреть небо. Дальняя низина левого берега спокойно подчинялась крутизне правого. По речной полосе двигалась темная коробка грузового судна, низкий туман соединял воедино берег и реку, все было спокойно, тихо и неподвижно. Казалось, неясные контуры проступают сквозь затемненный фон и растекаются перед глазами полупрозрачными акварельными красками.

Одернула себя: пока она любуется красотой, погибает ее любимый человек. Узнала в адресной папке его адрес, купила цветы, пересаживалась с троллейбуса на автобус, спрашивала пассажиров, прохожих, — наконец добралась.

Позвонила в дверь. За дверью началась возня, два одинаковых подростка — мальчик и девочка, отталкивая друг друга, открыли дверь.

"Двойняшки!" — успела подумать она.

— Извините, я не туда попала!

Из комнаты, направляясь в кухню, вышла женщина с подносом, полным грязных тарелок.

— Извините, — повторила она, — в адресном бюро дали совсем не тот адрес, я из другого города.

— Может быть, однофамильцы?

— Наверное!..

— Да вы не расстраивайтесь, — успокоила женщина, — вы скажите фамилию, имя, отчество, если у него есть телефон — мы сейчас по телефонному справочнику найдем.

— Терпугов Игорь Анатольевич! — произнесла она.

— Это наш папа!.. — закричали дети. — Папа, папа, к тебе из другого города в гости пришли!

Теперь возникла комната, в комнате будничный шум застолья, поздравления юбиляру по случаю сорокалетия. Никто не удивился ей, только подвинулись, положили на тарелку закуски, и вместе со всеми она подняла рюмку за чудесную жену — хранителя семейного очага юбиляра.

Потом она медленно сходила с лестницы, ни о чем не думала, двигалась так просто, ведь не мертвая же она, господи, ну почему она не мертвая?!..

Потом была обыкновенная вокзальная суета. Он купил ей билет. Они дождались поезда. Он поцеловал ее в щеку и сказал:

— Представь себе, что и серьезный человек, которому за сорок, может заиграться, как мальчишка. А вообще-то, помнишь Блока?

Только остались у берега сонного

Утлые в лодке мечты, В этих мечтах, навсегда отдаленная, Ты лучезарная, ты...

— Черт знает что такое! — сказала я ей на это. Бабе за тридцать пять, а она все прыгает, как умалшишенная. Хватит, наконец, фантазировать и гоняться за приведениями! Я забрала ее домой. В больнице нехотя, но отпустили.

— Завтра вызовите врача!

На следующее утро я собралась в дорогу. Сготовив им с вечера на три дня, постирав и погладив, чтобы сестре не трудиться, я лихорадочно складывалась, так как имела все шансы опоздать на автобус. В дверь позвонили. Я открыла.

Передо мной стояла Ира Безродная — главная сестрицына подруга. Лицо ее было серым и совсем невменяемым, губы тряслись. Не замечая меня, она привалилась грудью к дверному косяку, обхватив пальцами левой руки сама себя за шею, как будто бы хотела удушиться, и надсадно, ломающимся голосом сказала через меня, в глубь комнаты, где, укрытая пледом, на диване лежала сестрица:

— Аня! Новость-то, какая!.. А Валик-то мой! Женился!..

"Ну, вам, голубушки, не скучно будет тут без меня!" — подумала я, с остервенелым бешенством выволакивая сумку на лестницу:

— Счастливо оставаться!

* * *

наверх
Copyright © 2000-2007 Н.Ю.Прибутковская
Created by GraphitPowered by TreeGraph